Неточные совпадения
Казаков жил у своего друга, тамбовского помещика Ознобишина, двоюродного брата Ильи Ознобишина, драматического
писателя и
прекрасного актера-любителя, останавливавшегося в этом номере во время своих приездов в Москву на зимний сезон.
— Я не говорю о дарованиях и
писателях; дарования во всех родах могут быть
прекрасные и замечательные, но, собственно, масса и толпа литературная, я думаю, совершенно такая же, как и чиновничья.
И я вот, по моей кочующей жизни в России и за границей, много был знаком с разного рода
писателями и художниками, начиная с какого-нибудь провинциального актера до Гете, которому имел честь представляться в качестве русского путешественника, и, признаюсь, в каждом из них замечал что-то особенное, не похожее на нас, грешных, ну, и, кроме того, не говоря об уме (дурака
писателя и артиста я не могу даже себе представить), но, кроме ума, у большей части из них
прекрасное и благородное сердце.
За кулисы проходили только настоящие любители: Сатины, Ознобишины, из которых Илья Иванович, автор нескольких пьес и член Общества драматических
писателей и Московского артистического кружка, был сам
прекрасный актер.
Литературное дело идет заведенным издревле порядком к наибыстрейшему наполнению антрепренерских карманов, а писатель-труженик,
писатель, полагающий свою жизнь в литературное дело, рискует, оставаясь при убеждении, что печать свободна, в одно
прекрасное утро очутиться на мостовой…
От этого критика я не узнаю, может быть, даже названий всех произведений
писателя и тем менее то, где они были помещены и где писаны, но зато мне будет открыт характер
писателя, я буду ясно и верно понимать лучшие его произведения, горячо сочувствовать всему
прекрасному, что в них заключается…
Хорошему всегда веришь охотнее, а
писатели екатерининского времени так увлечены были мечтою о златом веке, так доверяли мудрости российской Минервы, так привыкли ждать всего
прекрасного от царствующей над ними Астреи, что готовы были не только поверить первому слуху об освобождении ею крестьян, но даже и сочинить на этот слух восторженную оду.
Наши соображения относительно этого предмета покажутся слишком слабыми после
прекрасных этюдов названных нами
писателей.
Хотя все они написаны тем же
прекрасным, свободным и живым языком, но область чудесного, фантастического, была недоступна таланту Загоскина: он —
писатель действительности.
Самое высокое и самое
прекрасное, чем может человек прославить бога, что он должен нести ему, — это собственная радость и счастье. Вот — основное положение аполлоновой религии. И чисто аполлоновскую, для нас такую чуждую мысль высказывает один поздний греческий
писатель, географ Страбон, говоря так: «Хотя верно сказано, что люди тогда наиболее подражают богам, когда совершают добрые дела, но еще правильнее было бы сказать, что люди наиболее уподобляются богам, когда они счастливы».
Итальянская опера, стоявшая тогда во всем блеске, балет, французский и немецкий театр отвечали всем вкусам любителей драмы, музыки и хореографии. И мы, молодые
писатели, посещали французов и немцев вовсе не из одной моды, а потому, что тогда и труппы, особенно французская, были
прекрасные, и парижские новинки делались все интереснее. Тогда в самом расцвете своих талантов стояли Дюма-сын, В. Сарду, Т. Баррьер. А немцы своим классическим репертуаром поддерживали вкус к Шиллеру, Гете и Шекспиру.
Недалеко и Ясная Поляна, где другой высокоталантливый
писатель завел образцовое училище для крестьянских детей и пишет свои
прекрасные рассказы.
Прекрасная путешественница села не в дальнем расстоянии от него под наметом цветущей липы и занялась чтением «Светлейшей Аргениды» [Аргенида — героиня одноименного романа английского
писателя Джона Барклая (1582–1621).], одного из превосходнейших романов настоящего и прошедшего времен (по крайней мере, так сказано было в заглавии книги), сочиненного знаменитым Барклаем.